Наталия Перуница предлагает Вам запомнить сайт «Кому за пятьдесят»
Вы хотите запомнить сайт «Кому за пятьдесят»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

Вместе нам должно быть интересно

Крошки... Владимир Удод

развернуть

Крошки...       Владимир Удод

Это история о женщине пережившей две войны.
Одну из них уже в наши дни.


Крошки

Прошло всего полдня, а я уже набегался так, что ноги просто гудели от усталости. Организм требовал передышки. Поскольку путь мой лежал через городской парк, я решил дать отдых ногам на ближайшей лавочке. Ближе всего оказалась та, на которой сидела опрятная старушка с очень бледным, но не слишком морщинистым лицом, в лёгком сером платочке и старомодном коричневом плаще. Женщина крошила тонкими узловатыми пальцами белый хлеб и бросала перед собой на асфальт. При этом птиц по близости не было.
– Не помешаю? – спросил я, присаживаясь с краю и с любопытством поглядывая на странную старушку.
Женщина в ответ только мотнула головой и, как бы отвечая на другой мой – немой – вопрос, сказала:
– Не удивляйтесь, они сейчас прилетят. Я только что пришла, они ещё не знают. Меня долго не было, вот они и отвыкли.
И действительно, не прошло и минуты, как прилетел сначала один шустрый воробей, потом другой, за ними потянулись вездесущие прожорливые голуби и робкие синички. Лицо старушки просветлело, губы растянулись в довольной улыбке, и она заговорила с птицами. Заговорила нараспев, растягивая слова, – так обычно бабушки общаются со своими внучатами.
– Узнали? Узнали бабушку. Да мои ж вы миленькие, соскучились? Соскучились. Проголодались? Проголодались мои золотые. Ешьте, ешьте, не торопитесь, я вам много принесла – целую буханку. Даст Бог, завтра ещё принесу. Я вас не забыла. А вы, глупые, наверное, думали, что забыла? Нет, не забыла – болела бабушка. Долго болела. Война. Будь она проклята. А вот отлежалась и сразу к вам, мои милые. Сразу к вам.
Птицы быстро осмелели, и мне казалось, что если бы не моё присутствие, то они клевали бы крошки прямо из рук своей добродетельницы. Осень на Донбассе мягкая, совсем не страшная для пернатых. В октябре они без труда найдут себе пропитание. Но здесь я увидел не просто кормёжку, а некий ритуал. Причём для обеих сторон.
– Простите, – обратился я к женщине, – похоже, птицы вас хорошо знают.
– Знают, – согласилась старушка. – Мы давно с ними знакомы. С сорок второго года. Да вы не смотрите на меня так, молодой человек. Я при своём уме пока что. Птицы столько не живут – знаю. А вот память живёт. В сорок втором я здесь последний раз видела отца. Он уходил на фронт. Хотя мог бы и бронёй воспользоваться, поскольку был на шахте главным инженером. Мне было двенадцать лет. Мы вот так же сидели здесь и кормили с ним птичек. И ждали маму. А мама не пришла. В госпиталь привезли раненых, и она так и не смогла проститься с папой.
Женщина тяжело вздохнула, сделала небольшую паузу, во время которой бросив горсть крошек птичкам почти пропела им: «Клюйте, клюйте, милые, наедайтесь». Затем снова повернулась ко мне.
– С тех пор я прихожу сюда кормить птиц. Раньше мне мечталось: сижу я на лавочке, крошу птичкам хлеб, и в это время ко мне подходит папа, будто не на войну ушёл, а отлучился совсем ненадолго. Но годы шли, а папа не возвращался. И стало это у меня привычкой – приходить сюда и подкармливать пернатых свидетелей нашей последней с отцом встречи. Птичьи поколения меняются, но я думаю, что они передают из поколения в поколение эту печальную историю и, как могут, поддерживают меня. Я с ними всегда делюсь своими бедами и радостями. Мне кажется, они меня понимают.
– Так это вы о той войне говорили с птицами? – догадался я.
– Нет, что вы! – возразила женщина. – Об этой.
– Вы были ранены? – машинально взглядом отыскивая признаки ранения на теле женщины, спросил я. За последние полтора года изувеченных войной людей приходится встречать очень часто на улицах городов Донбасса. Но у моей собеседницы руки и ноги оказались на месте.
– Вас как зовут? – вместо ответа спросила она.
– Володя, – я слегка растерялся от такого поворота разговора.
– А по батюшке?
– Лучше просто Володя.
– А меня Валентиной Сергеевной зовут.
– Очень приятно, – я старался быть вежливым. Что-то в этой пожилой женщине было притягательное. Видимо, это была доброта, исходящая изнутри, без пафоса и показного блеска.
– Мне тоже. Вы, Володенька, я вижу, умеете слушать. А мне так хочется с кем-нибудь поговорить. Если хотите, я расскажу вам свою историю. Если торопитесь, то можно и в другой раз. Меня здесь часто можно увидеть. Правда, теперь уверенности всё меньше, что смогу сюда добраться, – здоровье-то уже совсем никудышнее стало. Каждый день встречаю и провожаю, как последний. Боюсь, помру, и никто не узнает, что со мной сталось. Разве что птицы. А так бы я вам рассказала, и они бы послушали. Нате, нате, милые. Клюйте!
Она бросила под ноги новую порцию крошек и с надеждой посмотрела мне в глаза. Я понял, что ей хочется выговориться. Несмотря на то, что времени у меня оставалось совсем немного, отказать этой женщине я не смог.
– Валентина Сергеевна, я не местный, приехал в ваш город по делам. Не знаю, скоро ли ещё сюда выберусь, а потому не стану откладывать нашу беседу на потом и с удовольствием вас послушаю.
– Правда? – обрадовалась женщина. – Или это говорит за вас ваше воспитание?
– Правда, правда, – поспешил успокоить я собеседницу.
И я не кривил душой, так как мне всегда были интересны людские истории. А эта женщина совсем не походила на сумасшедшую старуху, которая помешана на животных и несёт всякий бред при каждом удобном случае. Таких бабулек можно встретить в любом городе мира. Нет, эта совсем не такая. У моей собеседницы умные ясные глаза, голос негромкий, но дикция прекрасная – каждое слово понятно и окрашено нужной интонацией.
– Вы случайно не учительницей работали? – сделал я предположение.
Валентина Сергеевна улыбнулась уголками губ и ответила:
– Вы угадали дважды – учительницей и случайно. Сейчас поясню. Папа не вернулся с фронта, мама умерла от тифа в оккупации. Я тоже переболела, но выжила. Когда нас освободила Красная армия, стали восстанавливать шахты, а мужчин не хватало – одни старики да калеки остались. После окончания семилетки и я подалась на шахту, где до войны главным инженером работал мой отец. Сначала на сортировке работала, поскольку малолеткой была, потом на плитах, а в девятнадцать уже рубала уголёк в забое. К тому времени многих мужчин из армии демобилизовали, и женщин стали потихоньку из забоев выводить, но я два года успела поработать в забое. Там и любовь свою встретила – Василька. Красавец, орденоносец! Мне все подруги завидовали. Как я сказала, женщин стали переводить на более лёгкие работы, и я снова стала плитовой. Эту работу только условно можно считать более лёгкой. За смену так натолкаешься вагонеток, что они и дома, стоит закрыть глаза, мелькают туда-сюда. Но мы были молоды, здоровы и веселы. Войны нет, крыша над головой есть, хлеба уже хватало вдоволь – это было счастье. Но оно длилось недолго. У меня был токсикоз, а я думала, что отравилась в столовой. Это сейчас грамотные все, а тогда я узнала, что беременная, когда собирали меня по частям в больнице. Из-за этого проклятого токсикоза позабыла я про осторожность и угодила между вагонеток. Поломало мне таз и несколько рёбер. Кости собрали, а о спасении малыша никто даже не думал. Сама едва выжила благодаря фронтовым врачам и моему Василёчку. Я почти два года вообще не ходила. Была в очень отчаянном положении от понимания того, что муж – молодой, красивый, здоровый – вынужден после тяжёлой смены нянчиться с женой-калекой, когда вокруг столько одиноких женщин... Ну, вы понимаете? Однажды, видя моё состояние и устав от моего нытья, он твёрдо сказал: «Всё, хватит хныкать, Валюха! Выбрось всю дурь из головы! Тебе надо учиться. Или ты всю жизнь в постели валяться собираешься?». С моим образованием выбор у меня был небольшой. На учителей младших классов был недобор, и меня, колясочницу, приняли. Правда, не без проявленной настойчивости супруга. Пришлось ему побряцать, как он говорил, боевыми и трудовыми наградами перед некоторыми бюрократами. Вскоре я коляску сменила на костыли, а потом и своими ногами пошла. И до сих пор хожу без палочки. Только по ступенькам тяжело, а по прямой я могу много пройти.
Моя собеседница умолкла в какой-то растерянности, будто потеряла нить своей мысли, потом вероятно, найдя её, продолжила:
– Вот так благодаря роковому случаю стала я учительницей. Но рассказать хотела вовсе не об этом. Таких историй вы, Володенька, наверняка слышали немало. Моё поколение на них богатое. Кого ни возьми из стариков, у каждого судьба на «Войну и мир» или «Тихий Дон» потянет. Моя сильно от других не отличается: муж прошёл всю войну, даже ни разу тяжело не был ранен, а в шахте погиб глупо, по чужой халатности, детей у нас так и не было, замуж я так больше и не вышла. Не смогла.
Валентина Сергеевна замолчала, ненадолго ушла в себя, затем механическими движениями раскрошила очередную порцию хлеба, бросила птицам крошки, и ласково с ними заговорила:
– Вы должны помнить моего Василёчка. Мы с ним тоже сюда приходили, кормили вас. Может быть, и меня когда-то вспомните, когда меня не станет. Пока жива, буду приходить к вам, а потом кто-нибудь другой будет вас подкармливать.
Я уже подумал, что женщина забыла обо мне, но она, смахнув с плаща крошки, повернулась ко мне и продолжила разговор.
– Когда самолёт обстрелял ракетами центр Луганска, одни мои соседи стали собирать вещи и покидать насиженные места, другие были убеждены, что безумие быстро прекратится, и уезжать не собирались. Но когда бомбёжки и обстрелы добрались до наших окраин, жителей моей пятиэтажки можно было пересчитать по пальцам. Я всю отечественную войну прожила в этих краях, и знаете, что я вам скажу? Немцы так не утюжили наш город, как нынче свои. Было очень страшно, просто жутко, когда сидишь в подвале и слышишь, как попадают мины и снаряды в твой дом. В нашем подъезде из пятнадцати квартир остались заселёнными только три. Больше досталось другой половине дома. Там несколько квартир разрушены были полностью, а на нашей – только стёкла повыбивало. Однажды мне так надоело спускаться в подвал, что я решила: всё, хватит бегать, пожила уже своё, будь что будет: убьёт – так убьёт, никуда не пойду. Но мой сосед из квартиры напротив, заметив моё отсутствие в убежище, поднялся за мной и буквально на руках отнёс меня в подвал, закутанную в одеяло. Обстрел был долгим. Мы сидели и считали попадания в наш дом. Нас было четверо – я, мой сосед Фёдор Петрович и Мария с четвёртого этажа с сыном Ванечкой. Славный такой мальчик, воспитанный. Всегда поздоровается и поможет вещи поднести. Тринадцать лет всего, а уже столько натерпелся. Когда стихло, сосед пошёл осмотреться, мы остались ждать. Вскоре он вернулся и сказал, что квартиры наши целы, но на лестничной площадке между вторым и третьим этажом торчит неразорвавшийся снаряд от «града». Так что пока лучше оставаться на месте, а он отправится к ополченцам, чтобы те прислали специалистов по разминированию.
На этот раз Фёдор Петрович отсутствовал долго, а когда вернулся, то сообщил, что специалисты придут в лучшем случае завтра – уж слишком много у них работы. Потом сосед снова ушёл на поиски продуктов. Вернулся с упаковкой минеральной воды и пакетом с питанием – в основном хлеб и какие-то рыбные консервы. Говорит: «Магазинчик «Вкусняшку» в ухналь разбило. Хозяйку убило, а водителю, привёзшему хлеб, оторвало обе ноги. Но живой, слава Богу, отвезли в больницу. «Скорая», как ни странно, работает исправно. Люди разбирают всё подряд. Хлеб прямо на земле валяется. Мне перепали пара буханок, да три банки килек в томате, да вот мальцу шоколадку раздобыл». Я говорю ему: «Грех пользоваться чужой бедой, и не следовало трогать продукты, обагрённые кровью». А он мне с обидой отвечает: «Грех не на мне, Сергеевна, а на убийцах. Хлеб действительно запачкан кровью. Но вы как хотите, а я его буду есть и поминать хозяйку магазина. Добрейшей души человек была, царствие ей небесное, продукты даже не в долг отпускала, а по принципу «кто когда сможет отдать». Такого человека убили проклятые фашисты». Меня его слова так резанули по сердцу, что я подумала: «Да что же это такое творится! Мир снова сошёл с ума. Одни фашисты отобрали у меня детство, обрекли на сиротство, другие – старость, загнав старого, больного человека в скверно пахнущий канализацией подвал. Ладно я, а за какие грехи дети страдают? Им-то за что такая доля?».
Валентина Сергеевна перевела дух, откашлялась и продолжила свой рассказ, временами делая то длинные, то короткие паузы, часто заглядывая мне в глаза, будто хотела убедиться в моём сопереживании и в том, верю я ей или сомневаюсь в подлинности сказанного. Постараюсь пересказать, услышанное так, как я это запомнил, не отвлекаясь при этом на те детали, которые не имели непосредственного отношения к повествованию.
– Саперы не пришли ни на другой день, ни на третий. Обстрелы продолжались постоянно. Правда, в наш дом больше не попадало, но бухало где-то совсем рядом. Сосед не выдержал и пошёл снова к ополченцам. Больше он не вернулся. Когда кончились продукты, на разведку пошёл Ванечка – и тоже пропал. Маша отправилась на поиски своего сына и вернулась, держа в руках один ботинок. «Ванечка потерял», – сказала она. А я посмотрела на ботинок и обомлела – в нём находилась ступня ребёнка, обрезанная, словно бритвой, ровно по краю обуви. От ужаса я сама чуть не обезумела, что уж говорить о бедной матери. Она явно помутилась в рассудке – говорила и говорила без остановки, нисколько не слыша меня. А потом пошла искать второй ботиночек. Мне было невыносимо далее оставаться в подвале. Я предприняла попытку выбраться наверх, но, видимо, из-за стресса у меня отказали ноги, и я осталась лежать на тряпках, которые мы снесли сюда ещё до обстрелов. Не знаю, сколько я так пролежала, но мне казалось, что целую вечность. Мне стыдно признаться, даже перед собой стыдно, я лежала и испытывала сильный голод. Кругом у людей горе, смерть, разруха, а меня корчит от голода. Мне всегда казалось, что старики должны легко переносить голод, что это только растущий организм способен страдать от отсутствия пищи. Как же я ошибалась. Моё голодное детство вернулось ко мне в подвал и с удвоенной силой начало пожирать меня изнутри. Когда днём в маленькое окошко пробился свет, я отыскала те самые окровавленные обрезки хлеба, которые Фёдор Петрович аккуратно срезал с батонов в ведро из-под какой-то шпаклёвки. Я радовалась, как ребёнок, что до корочек не добрались мыши. Воды было ещё достаточно, и я хорошо пообедала. Дальше всё было как в тумане, но я всё отчётливо помню. Помню, что Маша то приходила, то уходила, помню, как в подвал заглянули какие-то люди. Один парень крикнул: «Есть тут кто живой?». А у меня не было сил не то чтобы откликнуться, даже пошевелиться. Кто-то заметил меня, закутанную в тряпки, и, приняв за мёртвую, сказал: «Тут бабка мёртвая. Нужно найти соседей, пусть похоронят. Пойдём в другой подвал, может, там живые остались». Но я не мёртвая была, я всё слышала. Слышала и думала о своём. Думала об этих птицах, которых я кормила крошками. Мозг сам, помимо моей воли, подсчитывал, сколько буханок хлеба я скормила прожорливым птицам за долгие годы нашего с ними общения. С какой радостью сейчас хоть малую часть этих крошек я бы отправила себе в рот – и долго-долго с наслаждением жевала бы и жевала. Мысли только возле этого и крутились, причиняя всё большие страдания. В глазах стояла только одна картинка: птицы, клюющие хлебные крошки. Я им завидовала и хотела к ним присоединиться. И вот когда мне, видимо, стало совсем плохо, я как будто покинула своё тело и примкнула к птицам. Они меня приняли, потеснились, и я жадно принялась клевать. Ничего нет на свете вкуснее хлеба, в каком бы виде он ни был. А кто-то сверху всё подбрасывал и подбрасывал щедрыми горстями хлебные крошки. И вот, странное дело, постепенно голод стал отступать. По мере насыщения мне всё больше хотелось посмотреть, кто же это меня подкармливает, но почему-то не решалась. Робела. Непонятно почему, но робела. Наконец, когда голод совсем отступил, я повернула голову и увидела благодетеля. Как вы думаете, кто это был?

– Бог? – почти не сомневаясь, сделал я предположение.
Валентина Сергеевна покачала головой и произнесла:
– Отец.
Последовала долгая пауза, которую я не решился бы прервать ни при каких условиях. Женщина, бросив остатки хлеба птицам, неторопливо отряхнула плащ и, сделав большой глоток воздуха, продолжила:
– Он сидел вот на этой самой лавочке, крошил мякиш, бросал мне и весело улыбался. Мне стало хорошо от этой тёплой отеческой улыбки. Я почувствовала себя ребёнком – захотелось играться, ловить на лету ртом… А может быть, клювом? Крошки. Папе это понравилось, он махнул кому-то рукой, как бы подзывая к себе, и непонятно откуда рядом с ним возник мой Вася-Василёк. Папа поделился с ним куском хлеба, и Василёк, раскрошив его, бросил мне горсть крошек. Я на лету схватила, видимо, очень большой кусочек, поперхнулась и закашлялась. Это рассмешило отца и Васю, они хохочут, а я кашляю всё сильнее и сильнее и не могу понять, почему им так смешно. Вдруг слышу голос: «А старушка-то живая! Давай скорее вытащим её на свет божий. Может, ещё поживёт бабуля». И второй голос добавил: «Держись, бабушка! Назло этим ублюдкам не помирай – не доставляй им такой радости». В больнице меня наши ангелы-врачи выходили. Там я тоже на всякое насмотрелась. Но именно там я увидела ещё одно чудо. Ванечка наш живой оказался. Сильно покалеченный, но живой! Я сама его с мамой видела. Сначала репортаж о нём по телевизору посмотрела, благо в палате телевизор был, а как узнала, что мы лежим в одной больнице, так не выдержала – побежала искать его по палатам. Всех врачей переполошила. Они уже опасались за моё не физическое, а психическое здоровье. Когда поняли, в чём дело, сами проводили меня в палату Ванечки. У мальчика нет одной ручки, одной ножки, глаза забинтованы, но сидящая рядом с ним Маша плачет уже не от горя, а от счастья, что её сын жив и угроза жизни миновала и что ребёнка обещали отправить в Москву для дальнейшего лечения и протезирования. Я не могу отнести себя к верующим. И отец мой был коммунистом, и мама, и я с двадцати лет в партии. Наши убеждения были искренними. Отец за них жизнь отдал, а я в него пошла. Так что в потусторонние силы не верю. Но тогда что это, если не чудо? Какое можно дать объяснение всему тому, что произошло со мной, с этими людьми? Всё, что я вам рассказала, – не бред моего воспалённого воображения. Я всё отчётливо видела и ощущала. И отец, и муж были такими же реальными, как сейчас мы с вами, как вот эти птицы, аллея, скамейка, деревья. На склоне жизни я столько увидела чудесного, что на многие вещи стала смотреть по-другому. Разве не чудо, что разорванного миной мальчика неизвестные люди вовремя доставили в больницу? Разве не чудо, что его мать не сошла с ума? Кто-то подсказал ей, где следует искать сына, и она нашла его. Разве не чудо, что во время обстрелов нам исправно подавали свет, газ, воду и тепло? Люди, рискуя собой, спасали других. Пока я лежала в больнице, произошли ещё чудесные события: обстрелы прекратились, наш дом подремонтировали, вставили стёкла, заделали дыры в крыше и в стенах. Но самое главное – люди стали возвращаться. Помните, я вам сказала, что из пятнадцати квартир заселёнными остались только три? Когда я вернулась, их было уже восемь.
– А сосед ваш, Фёдор Петрович? – не удержался я от вопроса. – Что с ним сталось?
– Его квартира пока пустует, – грустно ответила Валентина Сергеевна. – Никто о нём ничего не слышал. Но раз уже произошло столько чудес, может, и ему судьба сделает подарок?
Задавая вопрос, женщина с надеждой заглянула в мои глаза, будто возвращение её соседа зависело от меня. И я поспешил её обнадёжить:
– Почему бы и нет? Вполне возможно, он попал в плен на ту сторону и теперь ждёт, когда его обменяют на другого пленника. Таких случаев немало. Мой сосед, которого считали пропавшим без вести, вернулся через полгода домой. И Фёдор Петрович обязательно вернётся. Должен вернуться.
– Спасибо вам, Володенька, – беря мою ладонь в свои руки, сказала Валентина Сергеевна.
– Да мне-то за что? – смутился я.
– За то, что проявили терпение, выслушали незнакомую старуху, хотя наверняка у вас дела в чужом городе.
– Да бог с ними, с делами. Я рад, что вас встретил. В случайности не верю, значит, так было надо, чтобы мы встретились.
– Кому?
– Не знаю. Я, как и вы, потусторонним силам не очень доверяю. Но разве всё можно объяснить материальным?
Мы расстались, будто были знакомы много лет. В тот момент я действительно не знал ответа на вопрос этой удивительной женщины: «Кому?». Но, вернувшись домой, понял и сел за клавиатуру, чтобы записать нашу беседу, пока свежи были в памяти все её подробности.


Опубликовал Влад Валентиныч , 24.10.2017 в 20:12
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии
Семье Порошенко от погибших …

Семье Порошенко от погибших детей Донбасса

1 фев 15, 11:07
+476 105
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Стыд... из блога моего близк…

Стыд... из блога моего близкого друга Евдинии

9 сен 14, 07:09
+311 52
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Забавные факты о русском язы…

Забавные факты о русском языке - точка зрения иностранцев

9 июн 15, 11:57
+130 58
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Последнее стихотворение Леон…

Последнее стихотворение Леонида Филатова

18 май 16, 19:10
+118 13
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Эдуард Асадов. Она вошла, со…

Эдуард Асадов. Она вошла, совсем седая

16 фев 15, 00:18
+105 36
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Присоединиться

Последние комментарии

Светлана Вожова
Значит не ходите в японские ресторанчики и правильно делаете.
Светлана Вожова рыбный день
Ольга Рубцова (Зайцева)
А я не могу преставить сочетание рыбы с рисом. Так смотрится красиво и аппетитно!
Ольга Рубцова (Зайцева) рыбный день
Ольга Рубцова (Зайцева)
Влад Валентиныч
Влад Валентиныч
Влад Валентиныч
Ольга Радужная
Тамара Коротова
Влад Валентиныч
Людмила Погудина (Леморенко)
Влад Валентиныч
Нина Савченко
Людмила Погудина (Леморенко)
Людмила Погудина (Леморенко)
просто Валентина
просто Валентина
просто Валентина
Тина Кузнецова
С Праздником, комсомольцы!
Тина Кузнецова Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым! Расстались...
Наталия Перуница
https://www.youtube.com/watch?v=XfP-_3trrVg
Наталия Перуница Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым! Расстались...
Наталия Перуница
Мила Мила
М.Захаров ПЕРЕГИБАЕТ палку в рекламе своего театра! СТЫДОБИЩА!
Мила Мила Зачем лишний раз повторять слово "великий"?
Наталия Перуница
Наталия Перуница
Наталия Перуница
Жаль, что за окном дождь, серый тихий... Но спасибо за память и красоту!
Наталия Перуница Яркие краски золотой осени!
Наталия Перуница
Наталия Перуница
Михаил Пысин
А у нас листья осыпались в первых числах октября.  А вот что было 28.09.2018 ...
Михаил Пысин А, почему?
просто Валентина
Тамара Коротова
Игорь Гринёв
Эх, Петрович   да, не вступаю я в дискуссии по поводу своих работ. Увы.....
Игорь Гринёв А, почему?

Поиск по блогу

Запомнить