На информационном ресурсе применяются рекомендательные технологии (информационные технологии предоставления информации на основе сбора, систематизации и анализа сведений, относящихся к предпочтениям пользователей сети "Интернет", находящихся на территории Российской Федерации)

Кому за пятьдесят

12 636 подписчиков

Свежие комментарии

  • Irina Krasnova
    спасибо,  только фотографии желательно лучшего качества или нужно было взять из интернета!ГРАЧИ ПРИЛЕТЕЛИ!!...
  • Наталия Перуница
    Вот еще тема для обсуждения -  зачастую нас такими дуболомами представляют! Типа деградация в чистом виде. Только дег...Психологический т...
  • Наталия Комлева
    А что ж это она, бедная, так позеленела и перевернулась?Психологический т...

ВЫБОР... Валерий Рыженко

ВЫБОР

валерий рыженко написал 28 апреля 2015, 10:22 

   ВЫБОР. 

       1.Я на убитых деньги не зарабатываю

        2. Менеджер.

=============================================

               

                  Я на убитых деньги не зарабатываю.

       Пилит и пилит. Настроила свой язык, как токарный станок и стружку с души снимает.

До дна достаёт. А оно и так за несколько лет «новой» жизни, которая хлынула, словно водопад, продырявилось. Того и гляди, что обвалится.  Не даёт ни отдохнуть, ни продохнуть, заездила и не слазит, угнездилась, как на коне, только плетью не хлещет, всё  думает перестроить его на свои мысли.

       А начала скоблить с тех пор, как  Кутузкин и Фонарёв неделю назад уехали за временными деньгами, как в станице называют «убойные деньги», а муж Сергей не захотел ехать. И покатила. Настырная баба, что камень с горы. Звёздочную наклейку ей бы  поставить, да никогда руку Сергей на неё не поднимал. Не мужское дело  бабьё тело кулаками замешивать. С мужиками махнул пару раз в лоб, тройку в бока. Если мало, то и на спине между лопатками или на носе рассечку  можно поставить и расписаться. А расписываться Сергей может. Не с мякины отец и мать его вылепили, а с дедовской крепости. У деда Ивана спина от оглобли не прогибалась, а оглобля ломалась.

       Дом Сергея Измайлова самый крайний на станичной улице Новосёловская, которая тянется с самого станичного центра до татарского хутора в десяток домов с кладбищем, отделённым от хутора заасфальтированной петляющей дорогой. С виду, дом Сергея, как и другие дома. Крытый  «отжившим» шифером, который  на крупный гвоздь с резиновой подкладкой посажен.  С облезлыми от секущего дождя и хлёсткого снега синими ставнями. Вокруг него рослые акации, молодость пережившие, но до старости ещё не добравшиеся. Загустевшие кусты шиповника, под которыми в распёкшуюся  жару прячутся белая пушистая кошка  Марька и со свалявшейся рыжей шерстью мелковатый дворняга Шарик, который, когда во двор входит чужой, не лает, а начинает быстро бегать вокруг будки, чтобы цепь посильнее гремела. Звуком старается отпугнуть. На железном заборе, выкрашенным зелёной  краской,  неказистая, высеченная  с жести красная звёздочка, а  внутри дома, словно яблоко раздора поместили. Бурлит дом с утра до вечера, будто  недовольную толпу в него загнали и потеснили, а выхода не дают.

       Не выдержал Сергей, бывший тракторист, почти тридцать  лет, отлаживавший совхозные поля под зерно, подсолнечники, кукурузу, выметнулся с летней кухни, которая к дому, как ласточкино гнездо прилепилась. Желваками бугристыми заиграл, запустив с маху  ногой в ярости в пустое, помойное  ведро, которое, распарывая воздух, со свистом забор перескочило и на улицу вылетело, в стороне оно стояло, но в бешенстве всё мешает, где бы ни мостилось. Завихрился Сергей по двору кружалом, даже пыль скрутил в столб. Куда бы ещё злость приложить и наслоившуюся накипь с души вытряхнуть. Возле курятника заметил он  топор, схватил и к берёзовым чуркам не шагом, а вихрем помчался и давай вдоль и поперёк осаживать их. За ним вылетела жена Светлана.

- Не подходи, - заорал Сергей. – Зарублю, мать твою.

       Запустил бы слова и покрепче, чтоб её с порожек  в кухню загнать, а она стала, как вкопанная, и стоит. Ну, и стерва, баба. Сергей ещё больше её припаливает, а оторвать глаз не может. Мало, что ухватистая на руку. Дом в чистоте держит. Одежонка ребятни хоть и заплатанная, да заплатки так в аккурат подобраны, словно на фабрике шили, а не через её руки с иголкой и ниткой прошли. Огород  кургузый, а насыщенный, и сама в цвете. Куда не кинь взгляд хоть на ноги, хоть на грудь и лицо – везде взгляд липнет, а сердце от этого, вроде, по всему телу шмыгает и кровь гоняет, да так, что в голове мысли горят. Выписанная баба. Идёт, так не корячится, не шкрябает,  как другие. Ветром несётся. Всё своё, как на показ несёт, так что мужики, когда глянут на неё, масленеют в глазах и  вздрючку от своих жён на полную завёртку получают.

- Ляпнула с дуру, прости, Сергей.

- С дуру? – Чурка с разрывающимся звуком промахнула по двору  и, воткнувшись в  калитку, снесла её. – Ты мне ляпаешь уже целый месяц об этом.

- Две недели, - вставила Светлана.

- И всё с дуру?  Не поеду.

       Он со всей силы всадил топор в пенёк от спиленной дикой груши. Запыхавшись, сел на  просмолённую шпалу, и, вытащив пачку сигарет «Дон», разорвал её, вынув одну замозоленными пальцами, закурил. Задохнулся от сильной затяжки. Чтобы ещё под руки схватить, да треснуть? Отделался ногами. Всю пачку растоптал. Жара парит, на спину, словно кипяток наливают. Сергею бы в холодок, да  разговор с женой его голову, как гвоздями забивает.

       Серёга мог бы сбрехать. Сказать, что поедет, а сам уехал бы к брату в деревню.  Там тоже не гладко и ровно жизнь идёт, ухабами и рытвинами тоже перевита, но порыбачил бы месячишка два, возле костра ночью посидел бы, тишь послушал, ухи с братом похлебал бы и заполировал бы самогоном. В сене луговом  поспал бы. Словом, деревенской благодати в душу нагрузил  бы, а потом вернулся бы, но возвращаться нужно с деньгами. А где их там взять? Дорогой ограбить кого-то. Мелькали такие мысли, да после них слово: паскудой не был, так паскудой хочешь стать.

- Так что ж делать, Сергей? – Светлана заплакала. – С одного огорода и сами, и  детей не накормишь,- поехало старое и изъезженное, которое и на языке мужа давно уже примостилось, а куда от него деваться, если оно и днём, и ночью душу печёт и перед глазами крутится. Все станичники об этом говорят, а если все говорят, то и сам поневоле втянешься и своё слово вставишь. Раньше станица немереным зерном и отарным мясом славилась, а сейчас рынок на всю центральную площадь размахнули. Её  палатками с тряпками забросали, которые бабы в узлах с городов волокут, а на тряпки деньги нужны, а их вне достатка, куда лучше пристроить на еду или чтобы детей оборвышами не звали. Крутятся слова Светланы, а что слово: на магазинных весах его с плачем клади и слезами обливай - никакого веса не имеет. Откликнется душа добрая иной раз и в долг даст, а  долг пустотой не возвратишь. -  Совхоз растрепали. Отару разогнали. Коровники и фермы развалили. Чисто война прошла. Торчат одни стены, да железки от тракторов, комбайнов, как осколки землю кроют. На помидоры и огурцы китайцев завели. На бахчи армян и азербайджанцев. Потеснили станичного мужика, с земли сгоняют и в палатки, да в магазины  к водке толкают.

       Сергей и больше рассказал бы, да сколько можно по душе мазюкать, да мазюкать. От этого только злость на душе накипает, да голова в муть погружается. Вязнет в ней, как в тине болотной. А жена за своё: работы никакой в станице нет. С продажи помидор и огурцов денег на рынке не наберёшь, в город что – ли  поехать и проституткой стать, молодь уже подалась, наперегонки мчаться, в фотомодели карабкаются, первые пробы телом проходят, а если телом не прошла, то под вспышку фотоаппарата уже не попадёшь. Недавно власть новый заработок  привалила, крупно подкинула, не мелочью рассыпала, некоторые мужики за него цепляются, а Сергей никак не хочет. Светлана тоже в душе не хочет, да на мозги других равняется. Души станичников закрытыми стали, а мысли нараспашку пошли.

- Не смей и думать об этом, - Сергей снова схватился за топор.- Наделали делов, мать твою, навертели. Была держава. – Сергей не, сколько о развалившейся державе жалеет, сколько о том, что повернули её задом наперёд, передок ещё оставили, а зад отпихнули, опереться не на кого. - Раньше мужик, хотя и горбатился, да домой в кармане деньги нёс. А сейчас и рад бы горбатиться, да негде. Всё в помойку спустили. Одну железнодорожную станцию в станице оставили  с начальником, он же кассир. Я же не против работы, Свет. – Он застучал кулаками по груди. – Я готов сейчас хоть мешки с дерьмом на спине таскать, чтобы работать. А где работать? Всё, что было, то   разворовали, что на виду лежало, то разграбили, что цену имело, то  продали, один голяк остался.

- Да другие мужики  поехали, - заикнулась Светлана.

- Пусть едут, а я не поеду, - отрубил Сергей.

- Говорят, что там деньги платят. И большие.

.- Дура ты! – взорвался Сергей. – Деньги за что платят? За то, чтобы воевали и убивали. Ни в Луганск, ни в Донецк я воевать ни добровольно, ни под силой  не поеду. Не потому, что боюсь. Что мне бояться. Я уже отбоялся в Чечне.- Один раз его там чуть не выкосили. -  Они что там наверху разве не видят, что у нас дома делается? Раньше алкоголиков в станице раз, два и обчёлся. Наркоманов и в помине не было.  Девка порченая редкостью была. А сейчас хоть целый товарняк пригоняй или колону «Камазов» – всё дерьмо со станицы не выскребешь и  не вывезешь. Они, что не кумекают, что у нас тут дома свой бардак несусветный.

       Сергей, когда об этом говорит, то чувствует, что задыхается, горло, как клещами сжимает, но не останавливается, потому что слова сами вываливаются. Их столько уже накопилось, что язык от них тяжелеет.

- Телевизор посмотришь, то и дело слышишь: коррупционер, вор. Да все с верхних полок сыплются и мимо нар проскакивают. Не тысчонки воруют, а миллиарды. Все знают, всё видят. Кое-кого сажают, а не кое-кого оправдывают. Как стало всё гнилью покрываться, так и покрывается до сих пор. – Под ногами Сергея чурка лежит. На неё удобно ноги поставить, а Серёги неудобно. Он со злостью отфутболивает её. - Умный хозяин на чужую усадьбу не полезет и не позарится, если в своей не ладится и не строится.  Он своё хозяйство ладить станет, выхаживать, чтобы ему и его семье хорошо было. А мы у себя порядок навести не можем или не хотим, а на другое лезем. Мне ни Донбасс, ни Луганск, ни Украина не нужны. – Не всё говорит Серёга. Противоречия   душу его  и  мысли раздирают, но пусть лучше его душу дерут, зачем все слова на вид выносить, в станице мужики разделились, кто «за», кто «против», до крови схватываются. - Понимаешь: не нужны. Мне нужно то, что вот здесь крутиться. – Он замолотил по грудь. – В нём и я сам, и ты, и дети наши.

- Так там эти, - Светлана подыскивает слова, - которые нас хотят и к нам за счёт Украины подобраться.

- Слов набралась. А я тебе скажу. Хотят или не хотят они нас – не знаю. Я с ними не разговаривал, по телевизору слышал, так на телевизорной антенне не я сижу, а начальство с микрофоном, но знаю, что мужика натравить на мужика дело простое. Мужик доверчив, потому что  мужицкая правда в том, чтобы  земле непустошить. Мужику дай кусок земли, так он на нём, то вырастит, что на гектаре. А начальнику дай гектар, так он на нём дачу с балконом и с баней отгрохает, потому что знает, что  кормиться с рук и ложки мужика будет и с балкона им ещё командовать станет. На вытяжку поставит и попрёт, куда захочет.

- Я же не со зла тебе говорила. Куда сейчас без денег? Одними куриными яйцами детей не накормишь.

       А солнце бьёт. Выжигает  остатки зелени. Высушивает деревья, а возле речки, которая в километре от дома Сергей пробегает,  стопориться. Берега оголила, один сушняк оставила. А до камыша никак добраться не может. Поджаривает со всех боков, а он стоит рослый, да зелёный в воде и шумит, когда ветер налетает.

-Доведут, - Сергей заскрёб зубами. – Доведут. – Он выдернул топор. – И не говори мне больше: езжай в Луганск или Донбасс добровольцем  воевать и деньги на войне зарабатывать. Я людей за деньги не убивал, и убивать не стану. Это самое последнее дело для мужика деньги на убитых  зарабатывать. А как жить? – Он вдруг широко улыбнулся. А когда Сергей улыбается, то, кажется, что всё лицо сияет. – Руки есть, ноги есть, голова имеется и огород тоже. Наладим. В своём доме порядок наводить буду, но в чужой не полезу. Мне там нечего делать. Наберу охапку в чужом, а дома своя охапка. Свою не осилил, а за чужой полез. У нас вон сколько поля пустого, не паханого. Самолётом за день не облетишь. Даром земля живёт. Куда же они смотрят верхние? А! Не видят разве. Ну, мы им глаза поправим. Настроим. Увидят, пока мужик им не укажет. А мужик укажет, куда смотреть нужно. Уже не раз указывал. Где фуфайка совхозная моя?

- Я ею полы мою. Зачем она тебе?

- Пойду сейчас в совхозную контору. Тьфу. Её уже нет. Трактор там мой стоит. Поломанный. За месяц соберу и начну землю пахать и людям отдавать.

- За деньги?

- Что ты к деньгам прицепилась? Будут и деньги. Потом.  Главное пример дать. Мужики потянутся за мной. А там и совхоз поднимем. Сдохну, а мужиков за собой потяну. Брось ты эти разговоры, Свет. Знаю, что не из-за денег ты их заводишь, а от нескладности нашей жизни. Перепуталась она.  И вины на тебе одной из-за этого нет. Вина на всех нас, что мы так нескладно жизнь заложили. Квасится она сейчас хуже прежней. Поверили, когда нам ваучерную жизнь обещали, и разорвали её. Кто кусок ухватил, а кто кроху. Не поеду. Свою землю поднимать нужно, а не по чужим мыкаться. Ты фуфайку оставь себе. А мне сегодня мой костюм выглади, я завтра в нём  к своему трактору пойду.

- Так кто ж ходит в хорошей одежде? Там мазут и солярка.

- Ну, и дурочка ты, Светланка. Что ж я к старому другу замызганный, да заляпанный приду. Он же меня прогонит. А как увидит, что я чистый, да  наряженный к нему пришёл, он, как дорого гостя меня встретит, да ещё подумает: пришёл Серёга, значит и старый конь пригодился.

      Сергей свистнул, так что в ушах лязгнуло, вскинул топор вверх, бешено закрутил его широкими кругами, только лезвие заблестело и, крякнув, что было силы, всадил в толстенную чурку, развалив её на щепки, которые веером брызнули в сторону, прополоскав спёкшийся от жары воздух.

****    *****    *****     *****     *****    *****    *****    *****    

           

            Менеджер.

       Утром Серёга пошёл в бывшую мастерскую. Он чувствовал, что идёт в мир забытых и разрушенных временем предметов и  вещей. Вначале ему попалось старое кладбище с надломленными, прогнившими крестами, на верхушках которых сидели зажиревшие воробьи, вытряхивая быстрыми взмахами куцых крыльев утреннюю прохладу и высматривая остренькими глазками слепых червяков,  выползавших из почерневшей древесины. Они быстрыми ударами клювов рассекали их, заглатывали, а потом  опять  смотрели за новыми жертвами.

       За старым кладбищем, не оставляя свободного промежутка, простиралось новое с гранитными плитами, над которыми ещё витала пыль от недавно вырытых могил и не успевший затихнуть плач. Он разносился ветром по всему кладбищу, но, долетев до железной островерхой ограды, спотыкался о жизнь, которая пробегала по пыльной дороге, ведущей со станицы. Заросшая густой травой тропинка, терявшаяся порой в нагромождённых камнях, привела его к высохшему ельнику. Его отполированные и выжженные солнцем ветки  напоминали Сергею рёбра огромных доисторических животных, которые он видел по телевизору. Лес всё более редел, образуя длинные пустые просеки и пробиваясь открытым песчаным пространством, на котором выживал только один жилистый репейник. Память отыскивала знакомые места, но вместо этого упиралась в обросшие мхом пеньки, обломки деревьев, заполненные болотистой тиной ямы. Природа не упустила своё время. Она заглушила и по-своему украсила то, от чего отступился человек.

        Ахнуть Сергей –  не ахнул, увидев бывшую мастерскую, но зубы так сцепил, что лицо побелело. Он помнил, каким крепким было это здание, выстроенное с железобетонных блоков. Раньше оно жило  байками, анекдотами, смехом, руганью. Всем тем, что порождала тяжёлая мужская работа. А сейчас в нём было глухо и пахло подвальным спёртым  воздухом, в котором летали комары с острыми хоботками, подыскивая наполненную кровью жизнь.  Разруха подбиралась к останкам и пожирала их. Черепичная крыша была снесена, через которую открывался огромный кусок синего неба, стены валились обломками на землю, проросшую густым бурьяном, они давили его, но он прорывался сквозь щели, дыры, окружал мастерскую, словно колючей проволокой. Ржавел тяжёлый цепной подъёмник, в смотровой яме среди куч растрёпанной пакли и рванных автомобильных покрышек бегали крысы. Они скучивались в стаи, злобно смотрели на Сергея, словно хотели сказать: мы хозяева, мы пришли на смену вам.

        Он присел на автомобильную шину и посмотрел на мастерскую. Она показалась ему разваливающейся горой, по которой ползали какие-то существа. Они спускались к нему. Он стал внимательно всматриваться в них. Ему почудилось. Это были не живые существа, а тени дядьки Ивана, дядьки Прокоши, всех знакомых отца, которые работали в этой мастерской, куда отец приводил его мальцом, где он тоже мазал руки в солидоле, мазуте, помогая отцу. Тени что-то шептали, говорили ему, но он не мог разобрать.  Ему хотелось даже бежать, но, проморгав пару раз глазами, он понял, что это были тени развалин от заходящего солнца.

       Для Серёги это был свой Донбасс и свой Луганск. Только в настоящем Донбассе и настоящем Луганске люди убивали друг друга, упивались кровью, страхом, слезами, просили о защите, но, как  там, так и здесь было то, что связывало их, несмотря на отдалённость. Это была  смерть, которую наводила рука человека.

       Сергей понимал, что не всё так, как он думает. Между этим разрушенным зданием и разрушенными городами со стёртыми проспектами, парками, улицами, продырявленными домами, убийствами и трупами, валявшимися на дорогах,  была огромная пропасть. Он смог бы её перешагнуть, если бы дал волю своим мыслям и чувствам, которые увели бы его за Кутузкиным и Фонарёвым, но он не позволял себе  даже думать об этом. Он чувствовал, как в голове, словно пламенем вспыхивает злость, а по душе, будто проводят калёным железом. Сергеем овладело бешенство разрушения. Он увидел тяжёлую кувалду, схватил её, чтобы добить останки, но остановила мысль, а зачем он пришёл сюда?

       Дома, Светлана,  увидев хмурое лицо мужа, нервно курившего сигарету за сигаретой, не решалась разговориться с ним. Он молчал, поигрывая желваками и лишь тогда, когда они ложились спать, она спросила, то ли  серьёзно, то ли с шуткой

- Ну и как? Указал мужик верхам, куда смотреть надо?

- Указал, - бросил Сергей. - Никуда я не поеду. Точка. Мастерскую и совхоз разрушили также  и по моей вине. Мне и восстанавливать. Выродок я, - он выметнулся с кровати. – Что ж получается? Дед строил мастерскую, лошадей двух своих загнал, когда брёвнами телегу перегрузил, отец корячился, а потом поплыли все по течению, и я с ними. Выродок. Меня нужно при..., - он оборвал слово. – Скажи, Свет. Ты часто смотришь телевизор, но в глазах верхоглядов, выступающих по Донбассу и Луганску, Украине, ты хоть раз видела страдание, жалость в их глазах. Я редко его смотрю, но в их глазах я не заметил этого. Только  сила, превосходство, жестокость.  Может, у них тоже страдают души, путаются, ведь живые же они, не мёртвые, но они на люд это не выносят. Эх, люди, - тяжело вздохнул Сергей. – С любым можно договориться. Нужно только улыбаться по-доброму, а не с заднего прохода, железяку за спиной не держать, чтобы руки были чистые. А мы заборами друг от дружки отгораживаемся. Так как насчёт телевизора?

- У меня  полный бак стирки, а не телевизор. Походил к своей мастерской и пришёл, как бешённый. Тебя не поймёшь. То ругаешь их, то жалеешь.

- Всё мы живём на одной земле, Свет. Что-то же связывает нас, что-то же должно быть доброе, родственное.  Земля, что она только раздорами дышит, да ненависть сеет между нами?

- Да, что с тобой? Земля разве она живая?

- Живая! – Сергей затопал бы ногами, да ребятишек побоялся разбудить. - Была бы мёртвая, то хрен бы что рожала. А  рожает. Ты посмотри сколько. Захлебнуться человеку от всего этого можно. А человек всё делит, да делит. Венец природы. Этот венец больше всего  и калечит природу. Кто ещё так издевается над ней?  Зверь своё взял и отошёл. А этот венец природы? Да это выкидыш какой-то. Жрёт, ломает, пока не треснет. Венец природы, - зло повторил Сергей. -  Он венец смерти  на природу наденет. Это вполне может быть. Не все, конечно, такие. Много и других со словом добрым  своим. Так их так и пытаются затереть. Без их слов мы давно бы скопытились.

.- Запутался ты, Сергей.

        Он не ответил, оделся и выскочил во двор. Звёзды рассекали темень, оставляя между собой чернеющие куски. Их было больше, чем звёзд, но Сергей думал, что там тоже звёзды. Только темнота так далеко запрятала их, что они не могут пробиться. Он чувствовал, как в голове, словно вырастала огромная пиявка, высасывающая кровь. Она набухала и разрывала голову. Он подошёл к колонке, начал качать, наливая вёдра и наполненные выливая на себя. В голове пустело, дрожь нагоняла желание быстрее окунуться в тепло и уснуть.

        Месяц Сергей провозился с трактором, как приваренный к нему. Никого на помощь не звал. Тело не уставало, памятью и силой прорезалось. Налетавшая дождевая непогода или раскалённое солнце, выбрасывавшее пышущий жаром воздух, только распаляли Сергея.

       Он ковырялся в мазуте, солидоле, солярке, цеплял гусеницы, разбирал двигатель: ойкая и матерясь. Налаживал системы подачи топлива, смазки, охлаждения, подгонял клапана, натягивал на кабину брезент, подкрашивал. Иногда со злобой, переходившей в ярость, когда не ладилось, он разбрасывал гаечные ключи, отвёртки, отыгрывался ногами на сварочном аппарате, а успокоившись, думал, что не только сверху коленкой поддали, но и сами дошли, в спину не толкали. Порой хотел плюнуть и уйти. Да лиха беда начало. Не затихала в нём кровь, а только сильнее бурлила. Как дети придумывают себе игру, так и Серёга, после которой он засыпал, как ребёнок, а утром, вскакивая, быстро набрасывал на себя одежду, выпивал стакан чаю, а на молчаливый взгляд  жены отвечал: на работу, Свет, никаких выходных, никаких праздников

       Светлана не ругалась. Успевала и на огороде сорняк выдёргивать, и на кухне хозяйничать, и ребятишек присматривать, и шахтёрки Серёги стирать.

- Ты высох, - говорила она. – Надорвёшься. Брось. Зачем тебе это нужно?

- Не могу, Свет, - отвечал Сергей. – Вот верь или не верь, но не могу.  Как что-то вселилось. Если не сделаю, то подохну.

        Часто Светлана просила, чтобы Сергей позвал мужиков на помощь, на что муж бросал, что сейчас только дурак не за деньги будет работать.

- А ты, - усмехалась Светлана.

- Я  дурак, - улыбался  Сергей, - но я  русский дурак, а ты знаешь, чем русский дурак отличается от других дураков?

- Тем, что я его люблю.

- Ну, это само собой разумеется. Русский дурак просто умнее всех остальных дураков.

       Наладив трактор, Сергей завёл его. Что он чувствовал? А что он мог чувствовать, слыша звук, который казался ему человеческим голосом. Он видел перед собою, как бы живое существо, в которое он месяц вкладывал своё умение, неудачи, упорство, нетерпение, даже злобу и ярость, когда в голову приходили мысли, что он никогда не «оживит» развалившееся железо. А оно «ожило»: подрагивало, звенело, глухо ворчало, даже ещё и дымило, словно ему сигаретку дали. Ночью, отогнав трактор окольной дорогой к своему двору, он забросал его мешками, чтобы не было видно, что под ними. Утром он надел костюм, уговорил жену достать самое красивое платье, на сиденье кинул старый ковёр и посадил с собой.

- Да другие баба на машинах ездят, а я на тракторе, - бросила Светлана.

- Уверяю тебя, - ответил Сергей, - они, как увидят, что ты в тракторе ездишь, то насядут на мужей: купи трактор, хочу на тракторе поездить. Они же модницы. Ни в чём отставать не хотят. Достаточно одной размазанной во все краски бабе  в телеге проехать, так другие за ней попрут. Хочу на телеге ездить. Такой её сказ будет.

       Выехал Сергей. Да с таким грохотом, словно колона тракторов шла. Мужики обомлели. Они уже почти забыли, просиживая в станичных трактирах на рынке, как  выглядит трактор, но уточнять не стали: вроде бы трактор, а спросили.

- На металлолом едешь сдавать?

- К главе администрации. Он мне всю землю в районе отдал. Сказал, чтоб я совхоз поднимал. Главным и основным  менеджером  назначил, - ввернул с улыбкой Сергей.

- Кем? – прищучились мужики.

      Что трактора остались, они вспомнили, а вот что такое главный и основной менеджер в толк никак не могли взять, но в грязь лицом не ударили, сказали, что глава правильно поступил. Менеджер дело точно поправит. А как же! Новое слово всегда заманчиво.

 -  Так что набираю я сейчас рабочих.  Завтра приходите ко мне в мастерскую и записывайтесь.

-  А у Светки должность какая  будет?

       Замешкался Серёга.  Не подготовился он к таким вопросам, нужно ответить, а что? Выручила жена. Она соскочила  с сиденья, подпёрла руками бока. .

- Не Светка, а Светлана Александровна!

       Призадумались мужики. Они своих жён как называют? Катька, Машка, Грушка...  Ты, куда лопату спрятала, стерва? куда грабарку задевала, зараза? Лопаты и грабарка  находились в руках мужика, но после вчерашней выпивки они казались ему  нереальными, мужик обыскивал весь двор, пока жена не говорила, что они у него в руке. «Так что ж ты молчала, - орал мужик, - мать твою, видела, а не говорила». Смутились мужики от  имени и отчества жены Серёги.   Наверное, высоко пошла. Заимела баба крупный вес. С таким весом и обломать может. Посудачили они и о весе. Такой крупняк точно из-за границы подкинули. Свои не подкинут, а быстренько в свой карман зашьют, а расшить даже прокурор Иван Трофимович не сможет. Он только половину дачи выстроил, а вторую половину за какие шиши дотягивать будет.

       Прогудел по станице слух о Серёге – менеджере, его тракторе и Светлане Александровне, но не пропал. Откликнулся стуком и грохотом возле мастерской, где каждое утро мужики стали собираться. А как дальше дело потекло? Правильно потекло. Разве мог глава администрации, оттяпавший в свою собственность землю под мастерской  для строительства своего коттеджа,  против мужиков устоять. Не мог, потому что ими Серёга командовал, который и отбил землю у главы. Не через суд. А по-дружески за закрытой дверью...

********************************************************

А это его ответ на один комментарий:

-валерий рыженко # ответил на комментарий Gennadij Moshchenko 29 апреля 2015, 07:02

      Привет, Гена. Скажу по совести и честно. Мы ещё плохо знаем , что происходит с Россией. А кто её хорошо знает? Никто. Но что я могу сказать, так это то, что в 90 годы это были цветочки. Теперь появляются ягодки, но они закрыты телевизионной мишурой и так называемым огородним (от слова огород) патриотизмом. Отгораживаемся от других. Мелкая беготня по окраинам, поиск партнёров. А то, что я написал о станице, там нет вымысла. Я бы давно уехал бы туда, если бы там была работа. Там её нет. Мужики, которые уехали на убойные деньги, это - соседи и друзья младшего сына Кирилла. Станица недалеко находится от Луганской области. Сама расположена в Ростовской. А Сергей это прототип Николая, брата жены. Бывшего завгара. И я уверен, что человек в такой ситуации должен делать выбор. В этом его характер проявляется. Нужно выстраивать свою страну. Те, кто пришли в Донбасс, Луганск - они пришли с идеями, деньгами, сделать их процветающими. Народ там элементарно обманули и не защитили. Развалины. А кто восстанавливать будет? На чьи плечи лягут заботы? Многое можно сказать, да не хочу лезть в эту кашу.

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх